Traduction par J.-Wladimir Bienstock et John-Antoine Nau.

I. Le petit mendiant

I. Мальчик с ручкой

Cette année-là, aux approches de Noël, je passais fréquemment dans la rue devant un petit garçon de sept ans à peine, qui se tenait toujours blotti dans le même coin. Je le rencontrai encore la veille de la fête.

Дети странный народ, они снятся и мерещатся. Перед ёлкой и в самую ёлку перед рождеством я всё встречал на улице, на известном углу, одного мальчишку, никак не более как лет семи.

Par un froid terrible, il était vêtu comme en été et portait en guise de cache-nez un mauvais morceau de chiffon enroulé autour de son cou. Il mendiait, il faisait la main, comme disent les petits mendiants pétersbourgeois.

В страшный мороз он был одет почти по-летнему, но шея у него была обвязана каким-то старьём, — значит его всё же кто-то снаряжал, посылая. Он ходил «с ручкой»; это технический термин, значит — просить милостыню.

Ils sont nombreux, les pauvres enfants que l’on envoie ainsi implorer la charité des passants, en geignant quelque refrain appris. Mais ce petit-là ne geignait pas ; il parlait naïvement comme un gamin novice dans la profession. Il avait aussi quelque chose de franc dans le regard, ce qui fit que je m’affermis dans la conviction que j’avais affaire à un débutant.

Термин выдумали сами эти мальчики. Таких, как он, множество, они вертятся на вашей дороге и завывают что-то заученное; но этот не завывал и говорил как-то невинно и непривычно и доверчиво смотрел мне в глаза, — стало быть, лишь начинал профессию.

À mes questions, il répondit qu’il avait une sœur malade qui ne pouvait travailler ; c’était peut-être vrai. Du reste, ce n’est qu’un peu plus tard que j’ai su le nombre énorme d’enfants qu’on envoie ainsi mendier par les froids les plus épouvantables. S’ils ne récoltent rien, ils peuvent être sûrs qu’ils seront cruellement battu en rentrant.

На расспросы мои он сообщил, что у него сестра, сидит без работы, больная; может, и правда, но только я узнал потом, что этих мальчишек тьма-тьмущая: их высылают «с ручкой» хотя бы в самый страшный мороз, и если ничего не наберут, то наверно их ждут побои.

Quand il a obtenu quelques kopeks, le gamin s’en retourne, les mains rouges et engourdies, vers la cave où une bande d’espèces de marchands d’habits ou d’ouvriers fainéants, qui abandonnent la fabrique le samedi pour n’y reparaître que le mecreredi suivant, se soûlent avec conscience. Dans ces caves, les femmes émaciées et battues boivent de l’alcool avec leurs maris, tandis que hurlent de misérables nourrissons. Eau-de-vie, misère, saleté, corruption, eau-de-vie encore et avant tout eau-de-vie !

Набрав копеек, мальчик возвращается с красными, окоченевшими руками в какой-нибудь подвал, где пьянствует какая-нибудь шайка халатников, из тех самых, которые, «забастовав на фабрике под воскресенье в субботу, возвращаются вновь на работу не ранее как в среду вечером». Там, в подвалах, пьянствуют с ними их голодные и битые жёны, тут же пищат голодные грудные их дети. Водка, и грязь, и разврат, а главное, водка.

Dès son retour, on envoie l’enfant au cabaret avec les kopeks mendiés, et quand il rapporte l’alcool, on s’amuse à lui en entonner un verre qui lui coupe la respiration, lui monte à la tête et le fait rouler sur le sol à la grande joie de l’assistance.

С набранными копейками мальчишку тотчас же посылают в кабак, и он приносит ещё вина. В забаву и ему иногда нальют в рот косушку и хохочут, когда он, с пресекшимся дыханием, упадёт чуть не без памяти на пол.

…и в рот мне водку скверную
Безжалостно вливал…

Quand l’enfant sera un adolescent, on le casera le plus vite possible dans une fabrique ; il devra rapporter tous ses gains à la maison, où ses parents les dépenseront en eau-de-vie. Mais, avant d’arriver à l’âge où ils peuvent travailler, ces gamins deviennent d’étranges vagabonds.

Когда он подрастёт, его поскорее сбывают куда-нибудь на фабрику, но всё, что он заработает, он опять обязан приносить к халатникам, а те опять пропивают. Но уж и до фабрики эти дети становятся совершенными преступниками.

Ils roulent par la ville et finissent par savoir où ils peuvent se glisser pour passer la nuit sans rentrer chez eux. Un de ces petits a dormi quelque temps chez un valet de chambre de la Cour ; il avait fait son lit d’une corbeille, et le maître de la maison ne s’est aperçu de rien.

Они бродяжат по городу и знают такие места в разных подвалах, в которые можно пролезть и где можно переночевать незаметно. Один из них ночевал несколько ночей сряду у одного дворника в какой-то корзине, и тот его так и не замечал.

Bien entendu, ils ne tardent pas à voler. Et le vol devient une passion, parfois, chez des enfants de huit ans, qui ne se savent guère coupable d’avoir les doigts trop agiles. Lassés des mauvais traitements de leurs exploiteurs, ils s’échappent et ne reviennent plus dans les caves où on les battait ; ils aiment mieux souffrir la faim et le froid et se voir libres de vagabonder pour leur propre compte.

Само собою, становятся воришками. Воровство обращается в страсть даже у восьмилетних детей, иногда даже без всякого сознания о преступности действия. Под конец переносят всё — голод, холод, побои, — только за одно, за свободу, и убегают от своих халатников бродяжить уже от себя.

Ces petits sauvages, souvent, ne comprennent rien à rien ; ils ignorent la nation à laquelle ils appartiennent, ne savent où ils vivent, n’ont jamais entendu parler ni de Dieu ni de l’Empereur. Fréquemment, on apprend sur eux des choses invraisemblables, qui pourtant sont des faits.

Это дикое существо не понимает иногда ничего, ни где он живёт, ни какой он нации, есть ли бог, есть ли государь; даже такие передают об них вещи, что невероятно слышать, и, однакоже, всё факты.

II. Le petit pauvre chez le Christ le jour de Noël

II. Мальчик у Христа на ёлке

Je suis romancier, et il faut toujours que j’écrive des « histoires ». En voici une que j’ai composée de toutes pièces, mais je me figure toujours qu’elle a dû vraiment arriver quelque part, la veille de Noël, dans quelque très grande ville et par un froid horrible.

Но я романист, и, кажется, одну «историю» сам сочинил. Почему я пишу: «кажется», ведь я сам знаю наверно, что сочинил, но мне всё мерещится, что это где-то и когда-то случилось, именно это случилось как раз накануне рождества, в каком-то огромном городе и в ужасный мороз.

Mon héros est un enfant en bas âge, un petit garçon de six ans ou de moins, trop jeune encore, par conséquent, pour aller mendier. D’ici à deux ans, toutefois, il est très probable qu’on l’enverra tendre la main. Il se réveille, un matin, dans une cave humide et froide. Il est habillé d’une mince petite robe et tremble.

Мерещится мне, был в подвале мальчик, но ещё очень маленький, лет шести или даже менее. Этот мальчик проснулся утром в сыром и холодном подвале. Одет он был в какой-то халатик и дрожал.

Son haleine sort de sa bouche comme une fumée blanche, et il s’amuse à regarder la fumée sortir. Mais bientôt il souffre de la faim.

Дыхание его вылетало белым паром, и он, сидя в углу на сундуке, от скуки нарочно пускал этот пар изо рта и забавлялся, смотря, как он вылетает. Но ему очень хотелось кушать.

Près de lui, sur un matelas mince comme une galette, un paquet sous la tête en guise d’oreiller, gît sa mère malade. Comment se trouve-t-elle ici ? Sans doute elle est venue avec son enfant d’un village lointain et a dû s’aliter presque en arrivant.

Он несколько раз с утра подходил к нарам, где на тонкой, как блин, подстилке и на каком-то узле под головой вместо подушки лежала больная мать его. Как она здесь очутилась? Должно быть, приехала с своим мальчиком из чужого города и вдруг захворала.

La propriétaire du sinistre logement a été arrêtée depuis deux jours par la police. Les locataires se sont dispersés ; seuls, un marchand d’habits et une vieille de quatre-vingts ans sont restés ; le marchand d’habits est étalé sur le sol, ivre-mort, car nous sommes dans la période des fêtes.

Хозяйку углов захватили ещё два дня тому в полицию; жильцы разбрелись, дело праздничное, а оставшийся один халатник уже целые сутки лежал мёртво пьяный, не дождавшись и праздника.

La vieille, peut-être une ancienne bonne d’enfants, se meurt dans un coin. Comme elle bougonne en geignant, l’enfant n’ose pas approcher de son grabat.

В другом углу комнаты стонала от ревматизма какая-то восьмидесятилетняя старушонка, жившая когда-то и где-то в няньках, а теперь помиравшая одиноко, охая, брюзжа и ворча на мальчика, так что он уже стал бояться подходить к её углу близко.

Il a trouvé un peu d’eau à boire, mais il ne peut découvrir le pain, et pour la dixième fois, le voici qui vient vers sa mère pour la réveiller. La journée se passe ainsi. Le soir arrive, et il n’y a personne pour apporter une lumière. Le petit s’approche encore du matelas de sa mère, tâte sa figure dans l’ombre et s’étonne de la trouver aussi froide que le mur. Le corps semble inerte.

Напиться-то он где-то достал в сенях, но корочки нигде не нашёл и раз в десятый уже подходил разбудить свою маму. Жутко стало ему, наконец, в темноте: давно уже начался вечер, а огня не зажигали. Ощупав лицо мамы, он подивился, что она совсем не двигается и стала такая же холодная, как стена.

« C’est parce qu’il fait trop froid ici, » murmure-t-il, et il attend, oubliant que sa main est posée sur l’épaule de la morte… Puis il se relève, souffle dans ses doigts pour les réchauffer. Il fait quelques pas et l’idée de sortir de la cave lui vient. Il gagne la porte à tâtons ; dans l’escalier, il a peur d’un gros chien, qui aboie tous les jours quelque part sur les marches ; mais le gros chien est absent. Le petit continue son chemin, et le voici dans la rue.

«Очень уж здесь холодно», — подумал он, постоял немного, бессознательно забыв свою руку на плече покойницы, потом дохнул на свои пальчики, чтоб отогреть их, и вдруг, нашарив на нарах свой картузишко, потихоньку, ощупью, пошёл из подвала. Он ещё бы и раньше пошёл, да всё боялся вверху, на лестнице, большой собаки, которая выла весь день у соседских дверей. Но собаки уже не было, и он вдруг вышел на улицу.

Dieu ! Quelle ville ! Jusqu’ici il n’a rien vu de semblable. Là-bas, dans le pays d’où il est venu, voici quelque temps, il n’y avait, de nuit, dans chaque rue enténébrée, qu’une seule lanterne d’allumée. Les maisonnettes de bois, très basses, avaient, toutes, leurs volet clos. Dès qu’il faisait noir, il n’y avait plus personne sur la chaussée ; tous les habitants s’enfermaient chez eux ; on ne rencontrait que des troupes de chiens, des centaines de chiens qui hurlaient dans la nuit épaisse. Mais comme il avait chaud chez lui ! Et on lui donnait à manger là-bas ! Ah ! si l’on pouvait seulement manger, ici ! Mais quel bruit dans cette ville et quelle lumière ! Que de gens circulent dans cette clarté ; et tant de voitures et ce bruit qu’elles font ! Mais, surtout, quel froid, quel froid !

Господи, какой город! Никогда ещё он не видал ничего такого. Там, откудова он приехал, по ночам такой чёрный мрак, один фонарь на всю улицу. Деревянные низенькие домишки запираются ставнями; на улице, чуть смеркнется — никого, все затворяются по домам, и только завывают целые стаи собак, сотни и тысячи их, воют и лают всю ночь. Но там было зато так тепло и ему давали кушать, а здесь — господи, кабы покушать! И какой здесь стук и гром, какой свет и люди, лошади и кареты, и мороз, мороз!

Et la faim qui le reprend… L’onglée lui fait un mal !… Un agent de police passe et détourne la tête pour ne pas voir le petit vagabond.

Мёрзлый пар валит от загнанных лошадей, из жарко дышащих морд их; сквозь рыхлый снег звенят об камни подковы, и все так толкаются, и, господи, так хочется поесть, хоть бы кусочек какой-нибудь, и так больно стало вдруг пальчикам. Мимо прошёл блюститель порядка и отвернулся, чтоб не заметить мальчика.

Voici une autre rue : qu’elle est large ! Oh ! il va être écrasé ici, bien sur ; ce mouvement l’affole, cette lumière l’éblouit !

Вот и опять улица, — ох какая широкая! Вот здесь так раздавят наверно; как они все кричат, бегут и едут, а свету-то, свету-то! А это что?

Mais qu’y a-t-il là, derrière cette grande vitre illuminée ? Il voit une belle chambre, et dans cette chambre un arbre qui monte jusqu’au plafond. C’est l’arbre de Noël, tout piqué de petits points de feu ! Il y en a, là-dessus, des papiers dorés et des pommes, et des joujoux, poupées, chevaux en bois ou en carton ! De tous côtés, dans la grande pièce, courent des enfants parés, pomponnés. Ils rient, ils jouent, ils boivent, ils mangent !

Ух, какое большое стекло, а за стеклом комната, а в комнате дерево до потолка; это ёлка, а на ёлке сколько огней, сколько золотых бумажек и яблоков, а кругом тут же куколки, маленькие лошадки; а по комнате бегают дети, нарядные, чистенькие, смеются и играют, и едят, и пьют что-то.

Voilà une jolie petite fille qui se met à danser avec un petit garçon ; quelle jolie petite fille ! On entend de la musique au travers de la vitre. Le petit pauvre regarde, s’étonne ; il rirait déjà presque, mais ses mains et ses pieds lui font trop mal ! Comme elles sont rouges, ses mains ! Leurs doigts ne peuvent plus se plier.

Вот эта девочка начала с мальчиком танцевать, какая хорошенькая девочка! Вот и музыка, сквозь стекло слышно. Глядит мальчик, дивится, уж и смеётся, а у него болят уже пальчики и на ножках, а на руках стали совсем красные, уж не сгибаются и больно пошевелить.

L’enfant souffre trop pour rester en place ; il court aussi fort qu’il peut. Mais voici une autre vitre plus flamboyante que la première. La curiosité a raison de la douleur. Quelle belle chambre il aperçoit ! Encore plus merveilleuse que l’autre ! L’arbre est constellé comme un firmament ! Sur les tables s’étalent des gâteaux de toute sorte, jaunes, rouges, multicolores : quatre belles dames, luxueusement vêtues, se tiennent auprès et donnent des gâteaux à tout venant : la porte s’ouvre à chaque minute ; des messieurs entrent. Le petit garçon s’approche à pas de loup, profite d’un moment où la porte est entrebâillée et apparaît dans la pièce. Oh ! il faut voir comme il est reçu ! C’est une tempête d’invectives ; certains vont jusqu’à lever la main sur lui.

И вдруг вспомнил мальчик про то, что у него так болят пальчики, заплакал и побежал дальше, и вот опять видит он сквозь другое стекло комнату, опять там деревья, но на столах пироги, всякие — миндальные, красные, жёлтые, и сидят там четыре богатые барыни, а кто придёт, они тому дают пироги, а отворяется дверь поминутно, входит к ним с улицы много господ. Подкрался мальчик, отворил вдруг дверь и вошёл. Ух, как на него закричали и замахали!

Une dame s’approche du petit, lui glisse un kopek dans la main et le met doucement dehors.

Одна барыня подошла поскорее и сунула ему в руку копеечку, а сама отворила ему дверь на улицу.

Comme il a eu peur ! Et le kopek s’échappe de ses petits doigts rouges et gourds qu’il ne peut plus refermer ! Et il court, il court : il ne sait plus où, lui-même. Il voudrait pleurer, mais il ne peut plus, il a eu trop peur ! Il court et souffle dans ses pauvres doigts tout douloureux. Sa peur augmente. Il se sent si seul. Il est bien perdu dans la ville. Mais soudain, il s’arrête encore : Dieu juste !

Как он испугался! А копеечка тут же выкатилась и зазвенела по ступенькам: не мог он согнуть свои красные пальчики и придержать её. Выбежал мальчик и пошёл поскорей-поскорей, а куда, сам не знает. Хочется ему опять заплакать, да уж боится, и бежит, бежит и на ручки дует. И тоска берёт его, потому что стало ему вдруг так одиноко и жутко, и вдруг, господи!

qu’aperçoit-il, cette fois ? Le spectacle est si beau qu’une foule stationne pour l’admirer. Derrière la glace de la fenêtre, trois pantins merveilleux, habillés de vert et de rouge, se meuvent, comme vivants.

Да что ж это опять такое? Стоят люди толпой и дивятся: на окне за стеклом три куклы, маленькие, разодетые в красные и зелёные платьица и совсем-совсем как живые!

L’un ressemble à un vieillard et joue du violoncelle ; les deux autres jouent du violon en hochant leurs petites têtes en mesure. Ils semblent se regarder, leurs lèvres remuent comme s’ils parlaient ; seulement on n’entend rien à travers la glace. Le petit garçon croit d’abord que les pantins vivent ; ce n’est qu’un peu plus tard qu’il comprend que ce sont des jouets. Il rit de satisfaction. Quels beaux pantins ! Jamais il n’en vit de pareils ; jamais il ne soupçonna même qu’il pût y en avoir de semblables. Il rit, et il a presque envie de pleurer ; mais ce serait trop ridicule de pleurer à cause de pantins !…

Какой-то старичок сидит и будто бы играет на большой скрипке, два других стоят тут же и играют на маленьких скрипочках, и в такт качают головками, и друг на друга смотрят, и губы у них шевелятся, говорят, совсем говорят, — только вот из-за стекла не слышно. И подумал сперва мальчик, что они живые, а как догадался совсем, что это куколки, — вдруг рассмеялся. Никогда он не видал таких куколок и не знал, что такие есть! И плакать-то ему хочется, но так смешно-смешно на куколок.

Tout à coup, il sent qu’on empoigne son pauvre vêtement et qu’on le secoue. Un grand garçon de physionomie méchante le frappe au visage, lui prend sa casquette et le maltraite à coups de pied. Le pauvre petit tombe sur le pavé ; il entend qu’on crie, se relève et se met à courir, à courir… jusqu’au moment où il aperçoit une cour sombre où il pourra se cacher derrière une pile de bois.

Вдруг ему почудилось, что сзади его кто-то схватил за халатик: большой злой мальчик стоял подле и вдруг треснул его по голове, сорвал картуз, а сам снизу поддал ему ножкой. Покатился мальчик наземь, тут закричали, обомлел он, вскочил и бежать-бежать, и вдруг забежал сам не знает куда, в подворотню, на чужой двор, — и присел за дровами: «Тут не сыщут, да и темно».

Il retombe dans sa cachette ; il souffre, il ne peut reprendre sa respiration ; il suffoque, suffoque… et, soudain, que c’est bizarre !… il se sent très bien, guéri de tout ; jusqu’à ses petites mains qui cessent de lui faire mal ! Et il a chaud ; c’est une chaleur douce qui l’envahit comme s’il se trouvait près d’un poêle. Il s’endort ! Qu’il est doux aussi le sommeil qui le prend ! « Je vais rester ici un petit instant, se dit-il, puis j’irai revoir les pantins. »
Mais il entend sa mère, — qui est morte, pourtant ! — chanter auprès de lui : « Ah ! maman, je dors ! Comme c’est bon de dormir ici ! »

Присел он и скорчился, а сам отдышаться не может от страху и вдруг, совсем вдруг, стало так ему хорошо: ручки и ножки вдруг перестали болеть и стало так тепло, так тепло, как на печке; вот он весь вздрогнул: ах, да ведь он было заснул! Как хорошо тут заснуть: «Посижу здесь и пойду опять посмотреть на куколок, — подумал мальчик и усмехнулся, вспомнив про них, — совсем как живые!..» И вдруг ему послышалось, что над ним запела его мама песенку. «Мама, я сплю, ах, как тут спать хорошо!»

— Viens chez moi voir l’arbre de Noël, murmure au-dessus de lui une voix suave.

— Пойдём ко мне на ёлку, мальчик, — прошептал над ним вдруг тихий голос.

Il croit d’abord que c’est toujours sa maman ; mais non ! ce n’est pas elle ! Qui donc lui parle ? Il ne sait pas… Mais quelqu’un se penche vers lui et l’embrasse… et tout à coup, quelle lumière ! Quel arbre de Noël, aussi ! Il n’a jamais rêvé un tel arbre de Noël ! Tout brille, tout resplendit, et le voici entouré de petits garçons et de petites filles qui semblent rayonnants de lumière et tournant en voletant autour de lui, qui l’embrassent, l’enlèvent, l’emportent avec eux ; il flotte comme les autres dans la clarté, et sa mère est tout près, qui le regarde et sourit joyeusement :

Он подумал было, что это всё его мама, но нет, не она; кто же это его позвал, он не видит, но кто-то нагнулся над ним и обнял его в темноте, а он протянул ему руку и… и вдруг, — о, какой свет! О, какая ёлка! Да и не ёлка это, он и не видал ещё таких деревьев! Где это он теперь: всё блестит, всё сияет и кругом всё куколки, — но нет, это всё мальчики и девочки, только такие светлые, все они кружатся около него, летают, все они целуют его, берут его, несут с собою, да и сам он летит, и видит он: смотрит его мама и смеётся на него радостно.

— Maman, maman ! Ah ! que c’est beau ici ! crie l’enfant.
Et, de nouveau, il embrasse ses petits compagnons et voudrait leur raconter tout de suite ce que faisaient des pantins derrière la vitre illuminée. Mais une curiosité le prend :
— Qui êtes-vous, petits garçons et petites filles ?

— Мама! Мама! Ах, как хорошо тут, мама! — кричит ей мальчик, и опять целуется с детьми, и хочется ему рассказать им поскорее про тех куколок за стеклом. — Кто вы, мальчики? Кто вы, девочки? — спрашивает он, смеясь и любя их.

— Nous sommes les petits invités qui venons voir l’arbre du Christ, répondent les enfants. Le Christ a toujours, à Noël, un bel arbre pour les enfants qui n’ont pas leur arbre de Noël, à eux.
Et il apprend que tous ces bébés ont été des petits malheureux comme lui. Les uns ont été découverts gelés dans des paniers où on les avait abandonnés, à la rue ; les autres ont été asphyxiés chez des nourrices finnoises ; d’autres sont morts à l’Hospice des Enfants trouvés ; d’autres encore ont péri de faim près des mamelles desséchées de leurs mères pendant la famine de Samara, et tous sont là maintenant, devenus des anges, chez le Christ que voici au milieu d’eux, souriant et les bénissant, eux et leurs mères, les pécheresses.

— Это «Христова ёлка», — отвечают они ему. — У Христа всегда в этот день ёлка для маленьких деточек, у которых там нет своей ёлки… — И узнал он, что мальчики эти и девочки все были всё такие же, как он, дети, но одни замёрзли ещё в своих корзинах, в которых их подкинули на лестницы к дверям петербургских чиновников, другие задохлись у чухонок, от воспитательного дома на прокормлении, третьи умерли у иссохшей груди своих матерей, во время самарского голода, четвёртые задохлись в вагонах третьего класса от смраду, и все-то они теперь здесь, все они теперь как ангелы, все у Христа, и он сам посреди их, и простирает к ним руки, и благословляет их и их грешных матерей…

Car elles sont là aussi, les mères, et les enfants volent vers elles et les embrassent, essuient leurs larmes de leurs petites mains et leur disent de ne pas pleurer puisqu’on est si heureux, à présent !…

А матери этих детей все стоят тут же, в сторонке, и плачут; каждая узнаёт своего мальчика или девочку, а они подлетают к ним и целуют их, утирают им слёзы своими ручками и упрашивают их не плакать, потому что им здесь так хорошо…

Le matin, des domestiques ont trouvé, derrière une pile de bois, le cadavre gelé d’un petit garçon ; on a retrouvé aussi le corps de sa mère, morte dans le sous-sol. Tous deux, vous le savez maintenant, se sont rencontrés chez le Bon Dieu.

А внизу наутро дворники нашли маленький трупик забежавшего и замёрзшего за дровами мальчика; разыскали и его маму… Та умерла ещё прежде его; оба свиделись у господа бога в небе.

Pourquoi ai-je composé cette histoire puérile qui fait un singulier effet dans le carnet d’un écrivain sérieux ? Moi qui avais promis de ne raconter dans ce carnet que des choses vraies, arrivées !

И зачем же я сочинил такую историю, так не идущую в обыкновенный разумный дневник, да ещё писателя? А ещё обещал рассказы преимущественно о событиях действительных!

Mais voilà !… Il me semble que tout cela aurait pu avoir lieu en réalité… Surtout la découverte des deux cadavres !… Quant à l’arbre de Noël, — mon Dieu ! — n’est-ce pas un peu pour inventer que je suis romancier ?

Но вот в том-то и дело, мне всё кажется и мерещится, что всё это могло случиться действительно, — то есть то, что происходило в подвале и за дровами, а там об ёлке у Христа — уж и не знаю, как вам сказать, могло ли оно случиться, или нет? На то я и романист, чтоб выдумывать.